Макрон в тисках: погромы, пустая казна и расползающаяся еврозона
С конца сентября Францию захлестнули массовые протесты лицеистов. За две недели мирные пикеты у ворот школ превратились в масштабные уличные беспорядки. Транспорт и коммунальные службы парализованы в десятках городов. Для Франции, где республиканизм рождался не только в парламентах, но и на баррикадах, подобные эксцессы – часть национальной политической культуры. Но даже с этой скидкой нынешняя волна впечатляет масштабом. И, если присмотреться, организованностью.
Как всё началось
Протестная волна началась 21 сентября в лицее Сен-Экзюпери в Кретее. Ученики заблокировали вход. Причина – бюрократические проволочки вышестоящих инстанций. Администрация лицея не смогла закрыть вакантные ставки и обеспечить замены отсутствующим педагогам.
Французская образовательная система уже длительное время переживает перманентный кризис и массовый отток педагогов. Учителя увольняются из-за профессионального выгорания, растущего давления (в том числе криминального) в депрессивных районах. Их зарплаты низки относительно растущей стоимости жизни. Ученики и родители видят: школа не может обеспечить образовательный процесс. Необходимые для этого решения застряли где-то в региональном центре. При этом гнев протестующих не направлен на директоров. На них смотрят как на таких же заложников системы, как и учителя и ученики. Гнев направлен на Министерство образования в Париже. И далее – на «безликое государство» в целом, неспособное в достаточной мере профинансировать и обеспечить работу бюджетной сферы.
Масштаб впечатляет
За считаные дни протестная акция распространилась на сотни учебных заведений через вирусные видео в TikTok* и социальные сети. Затем перешла в уличные беспорядки и погромы.
Масштаб впечатляет. По последним данным, около 500 школ были вынуждены полностью или частично закрыться. Занятия для более чем 300 тыс. учеников переведены в онлайн-формат. За первую неделю протестов задержано более 5000 человек, из которых 85% составляют несовершеннолетние. В ходе столкновений с протестующими ранены 305 сотрудников полиции и жандармерии, а также почти 80 работников образования, включая директоров школ и учителей, пытавшихся предотвратить вандализм. Зафиксированы десятки поджогов учебных заведений, муниципальных зданий, коммерческих объектов.
Ущерб только за первые пять дней предварительно оценивается в 150–200 млн евро. Это сопоставимо с ущербом от памятных трёхнедельных беспорядков 2005 года, охвативших тогда трущобные пригороды. То, что тогда нагромили за три недели, в этот раз – меньше чем за неделю. Это даёт представление о масштабности протеста и ярости протестующих.
Кто громит
Основная масса протестующих и погромщиков – молодёжь в возрасте 15–18 лет. Ядро составляют учащиеся лицеев из депрессивных пригородов Парижа, Лиона, Марселя и Лилля. Лозунги варьируются от социально-экономических требований («Больше учителей, меньше учеников в классе», «Ремонт школ, а не полицейских участков») до откровенно антиправительственных, направленных в том числе против президента Макрона. К протестам присоединяются взрослые активисты, выкрикивающие политические лозунги, уже не связанные с проблемами образовательной системы.
Так молодёжный протест становится управляемым движением, которое стремятся оседлать разные политические силы. Знакомая по многим «цветным революциям» технология. Но есть нюанс: легко читаемый этнический и религиозный состав ядра погромщиков. Абсолютное большинство активных участников погромов и уличных столкновений – дети выходцев из бывших французских колониальных владений в третьем поколении.
Кто оседлает протест
Любое шумное политическое событие, особенно такое, как масштабные уличные протесты, преломляясь сквозь призму раскола французского гражданского общества, становится политическим топливом как для правых, так и для левых политических сил. Они стремятся оседлать повестку и направлять события.
Левый блок – «Новый народный фронт» и партия Жан-Люка Меланшона «Непокорная Франция» используют протесты как таран для срыва бюджетной политики центристов и требования пересмотра налоговых льгот для бизнеса. «Национальное объединение» Марин Ле Пен использует погромы и поджоги для аргументации провала миграционной политики, «конца государства» и необходимости введения чрезвычайного положения. Правительство Эммануэля Макрона, казалось бы, попало в двойные тиски: оно опасается ужесточать применение силы из-за возраста протестующих и не может откупиться бюджетными тратами и уступками из-за пустой казны и усиливающегося кризиса суверенного долга.
Игра с нулевой суммой
Это политическая игра с нулевой суммой. Но это ещё и экономическая игра с нулевой суммой. Потому что на дне социальной пирамиды идёт конкуренция за «пирог» социальных гарантий, за блага, которые раньше было способно гарантировать и оплачивать французское «социальное государство». За социальное жильё, за пособия, за места в государственных школах. А «пирог» этот начал сокращаться по мере того, как Франция утрачивает способность дальше жить в долг.
Французская экономическая модель, державшаяся десятилетиями на двух костылях – постколониальной ренте и кредитном плече, исчерпала себя. Так получилось, что оба источника иссякли практически одновременно.
Франк CFA: как Париж грабил Африку
Мало кто за пределами узкого круга экономистов знает, что Франция до недавнего времени оставалась единственной бывшей колониальной метрополией. Она сохраняла полноценный финансовый контроль над своими бывшими колониями через контроль эмиссии используемых ими денег, франка CFA.
Изначально эта аббревиатура расшифровывалась как colonies franaises d’Afrique – «французские африканские колонии». Суть в том, что эта привязанная к евро по фиксированному курсу валюта, используемая в качестве, а точнее, вместо национальной в 14 африканских странах, требует от участников монетарной системы хранить 50% обеспечения этой валюты в евро на счёте в Казначействе Франции. Франция при этом имеет право вето на кредитную политику этих стран и своих представителей в советах директоров их центральных банков.
Этот механизм, дававший Франции полную финансовую власть над бывшими колониями, поставил их в стопроцентную зависимость от французского капитала. Он давал Франции фактически монопольный доступ к стратегическим ресурсам: уран из Нигера, какао из Кот-д’Ивуара, нефть из Габона и Республики Конго, хлопок из Буркина-Фасо и Мали. Для африканских стран эта зависимость означала невозможность проводить суверенную монетарную политику, управлять курсом валюты, свободно привлекать инвестиции и кредиты на развитие на глобальном долговом рынке.
Тема франка CFA периодически прорывалась в публичное поле. Наиболее громкий эпизод произошёл в 2019 году, когда тогдашний вице-премьер Италии Маттео Сальвини в прямом эфире обвинил Францию в том, что она «одна из тех стран, которые ограбили Африку», и назвал франк CFA инструментом «колониального господства».
Африка уходит
Последние годы, однако, стали для Франции настоящей геополитической катастрофой в Сахеле. И приятно осознавать, что наша страна сыграла в этом определённую конструктивную роль. Серия военных переворотов в Мали (2020, 2021), Буркина-Фасо (2022) и Нигере (2023) привела к тому, что эти страны выгнали французские войска, закрыли военные базы и установили более тесные отношения с Россией и Китаем. Поддержку новым властям оказывал российский «Африканский корпус».
Последним гвоздём в крышку гроба масштабного французского военного присутствия в Африке стал конец 2024 года, когда Франция была вынуждена свернуть свою главную операционную базу в Чаде. Сегодня французский военный контингент на всём Африканском континенте сократился до исторического минимума и остаётся лишь в нескольких прибрежных плацдармах: Джибути, Сенегале и Кот-д’Ивуаре. Париж физически утратил военную инфраструктуру, которая десятилетиями служила силовым каркасом для защиты его экономических интересов и постколониальной ренты.
В 2024 году Мали, Буркина-Фасо и Нигер объявили о выходе из зоны CFA и создании собственных валют. Постколониальная рента, на которой в числе прочего десятилетиями держались французский бюджет и французская экономика в целом, испаряется. Там, где раньше была безусловная монополия французского капитала, теперь начинается вполне реальная международная конкуренция.
Экономика на костылях
Пока Франция теряла Африку, её экономика демонстрировала нарастающие признаки системного кризиса. Государственный долг превысил 112% ВВП – один из худших показателей в еврозоне. Дефицит бюджета устойчиво держится выше 5% ВВП, что более чем в полтора раза превышает лимит Маастрихтского договора (3%). Доля промышленности в ВВП Франции упала ниже 10% – исторический минимум. Франция импортирует больше, чем экспортирует, с хроническим дефицитом торгового баланса, который в текущем году составит около 70 млрд евро.
Если страна хронически не может заработать на международной торговле или получать зарубежную ренту, у неё есть только два способа оплатить свои счета: продавать активы (приватизация) или брать в долг на международных рынках. Именно хронический торговый дефицит является одной из главных причин, почему государственный долг Франции разросся до 112% ВВП. Страна компенсирует неспособность производить богатство за счёт кредитного плеча. Интересный вопрос: кто же её содержит в долг? Если абстрагироваться от конкретных структур капитальных потоков, ответ прост – Германия.
Германия содержит Францию своим профицитом торгового баланса в 200 млрд евро. А сам евро держится при этом главным образом на кредитоспособности Германии. В рамках единой валюты это означает, что французские товары искусственно завышены в цене по отношению к производительности труда, а немецкие, наоборот, недооценены. Это корень неконкурентоспособности Франции и причина, по которой Франция теряет долю промышленности в ВВП. Причём это тот случай, когда негативный тренд обусловлен исключительно расточительной бюджетной политикой.
Пролог гражданской войны?
Проблема Франции, однако, в том, что утраченную промышленность, а вместе с ней и компетенции рабочего класса не вернуть ни изменением регулирования, ни восстановлением полного финансового суверенитета и возвращением в оборот национальной валюты, ни даже списанием всех долгов. Пока бюджету дают в долг, можно за счёт бюджета давать зарабатывать лоббистам и успеть набить свои карманы. Когда элите становится очевидно, что «Титаник» политической системы тонет, начинается борьба не за политический курс, а за место в шлюпках. Складывается впечатление, будто французские леваки решили, что время настало.
Любая гражданская война начинается не с объявлений, а с тихой потери государством контроля над территориями. Этот процесс во Франции уже давно идёт. В депрессивных пригородах полиция зачастую может появляться только бронированными колоннами. В остальное время районы контролируются уличными бандами и радикальными группировками. В ответ на это в «периферийной Франции» стихийно возникают движения гражданской самообороны, которые берут на себя функции охраны порядка там, где жандармерия не справляется или бездействует. Когда две вооружённые, взаимно враждебные негосударственные силы начинают делить территорию, это и есть ранняя стадия гражданской войны.
Это не стихийный протест. Это продуманная политическая кампания, в которой молодую толпу используют втёмную. Это политическая борьба столичных леваков против набирающих силу правых Марин Ле Пен, против «периферийной Франции». Хрупкий баланс, удерживаемый центристами, может рухнуть в любой момент. Тогда власть упадёт в руки того, кто контролирует крупные города и в первую очередь – столицу. И сквозь призму протестов мы видим тех, кто способен мобилизовать, организовывать и контролировать улицы уже сейчас.
* РКН: иностранный владелец ресурса нарушает закон РФ.
